Главная > Темные пятна на губах у кошек

Темные пятна на губах у кошек


Книга стихов

1921

ФЛЮГЕР Ветер, летящий с юга, ветер, знойный и смуглый, моего ты касаешься тела и приносить мне, крылья раскинув, зерна взглядов, налитых соком зреющих апельсинов. Обагряется месяц, и плачут тополя, склонясь пред тобою, только ждать тебя надо подолгу! Я свернул уже ночь моей песни и поставил ее на полку. Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра,- сердце, закружись, сердце, закружись! Летящая с севера стужа, медведица белая ветра! Моего ты касаешься тела, и в плаще капитанов бесплотных ты хохочешь над Алигьери и дрожишь от восходов холодных. Ветер, шлифующий звезды, ты приходишь с таким опозданьем! Потерял я ключи от шкафа, и зарос он мхом первозданным. Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра,- сердце, закружись, сердце, закружись! Бризы, гномы и ветры, летящие ниоткуда. Мотыльки распустившейся розы с пирамидальными лепестками, затененные чащей лесною, флейты, поющие в бурю, расстаньтесь со мною! Тяжкие цепи сдавили память мою до боли, и птица, что щебетом звонким умеет расписывать вечер, томится теперь в неволе. Минувшее невозвратимо, как будто кануло в омут, и в сонме ветров просветленных жалобы не помогут. Не правда ли, тополь, искусник бриза? Жалобы не помогут. Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра, - сердце, закружись, сердце, закружись! КАК УЛИТКА ОТПРАВИЛАСЬ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ И КОГО ОНА ВСТРЕТИЛА В ПУТИ Воздух тихого утра как-то по-детски нежен, протягивают деревья руки свои к земле. Колеблющимся туманом покрылись поля и посевы, и в воздухе ткут шелковинки пауки для своих сетей - сверкающие дорожки на голубом стекле. А рядом, под тополями, ручей, напевая песню, по зеленой траве бежит, и мирная улитка, мещаночка с тропинки, смиренная простушка, глядит на широкий мир. Вокруг тишина безмятежна. Улитка вздохнула украдкой и, бросив дом и хозяйство, тронулась в путь-дорогу, чтоб край тропинки увидеть. Ползет себе странница наша и вот набрела на место, где плюш по земле разросся, вплетаясь в крапиву. Чинно сидели там две лягушки, на утреннем солнце грея свои старушечьи кости. - Все эти новые песни, - ворчала одна лягушка, - поверь, ни гроша не стоят! - Подруга, - ей отвечала другая лягушка, слепая и сильно помятая с виду, - когда я была девчонкой, я верила: бог услышит когда-нибудь нашу песню и сжалится он над нами. С тех пор прожила я долго и уж ни во что не верю и петь совсем перестала... Так жаловались лягушки и милостыню просили у резвого лягушонка, который с нахальной миной прыгал рядом по травке. И вот перед темным лесом улитка остановилась. Хочет кричать. Не может. Лягушки к ней подскочили. - Бабочка это, что ли? - спросила слепая лягушка. - Ты разве не видишь рожки? - подруга ей отвечала. - Это улитка. Скажи нам, улитка,ты издалека? - Живу я не очень близко и хочу домой поскорее. - Улитки очень трусливы, - сказала слепая лягушка. - Умеешь ты петь? - Не умею, - улитка в ответ. - А молиться? - Меня не учили, нет. - А в вечную жизнь ты веришь? - А что это? - Это значит жить вечно в реке прозрачной с цветущими берегами, где много прекрасной пищи. - Да что вы? А мне говорила покойная бабушка в детстве, что я после смерти буду ползать по нежным листьям самых высоких деревьев. - Еретичка была твоя бабка! Мы говорим тебе правду, а не веришь - заставим верить! - разбушевались лягушки. - Зачем я ушла из дому? - плачет улитка.- Я верю в вечную жизнь, конечно, вы правы... - Тогда лягушки задумчиво удалились, а наша улитка в страхе поспешила в лес углубиться. Две нищенки, две лягушки застыли подобно сфинксам. Одна из подруг спросила: - Ну, в вечную жизнь ты веришь? - Не верю, - ответила грустно слепая больная лягушка. - Зачем мы тогда улитке сказали, что надо верить? - Затем, что... Сама не знаю, - вздохнула слепая лягушка, - я не могу без волненья слышать, как наши дети квакают, сидя в канаве, и призывают бога... А бедная улитка вернулась назад. Тропинка пустынна. Горячий ветер застыл в тополях высоких. И тут повстречалась улитка с красными муравьями, они, суетясь и толкаясь, тащили полуживого муравья, у которого сильно переломаны усики были. Воскликнула наша улитка: - Мурашеньки, остановитесь! За что наказать хотите вашего бедного братца? Расскажите мне, что он сделал? Я вас рассужу справедливо. Ты сам расскажи, не бойся. Тогда муравей полумертвый сказал тихонько и грустно: - Я, знаете, видел звезды. - Звезды? Что это значит? - кричат муравьи возмущенно. Да и улитка тоже спросила задумчиво: - Звезды? - Да, - муравей отвечает, - я видел звезды, поверьте. Я поднялся высоко, на самый высокий тополь, и тысячи глаз лучистых мою темноту пронзили. - Тогда спросила улитка: - Но что же такое звезды? - А это огни, что сияют над нашею головою. - Но мы их совсем не видим! сердясь, муравьи возражают. А улитка: - Слаба я зреньем, вижу не выше травки. - Тогда муравьи вскричали, усиками вращая: - Тебя мы убьем. Ленив ты и развращен. Ты должен трудиться, не глядя в небо. - Звезды я видел, звезды, - раненый им отвечает. Тогда изрекла улитка: - Оставьте его, идите своею дорогой, братья. Наверно, ему недолго жить на земле осталось. Пчела пролетела, разрезав медовыми крыльями воздух. Муравей, умирая, дышит свежей вечерней прохладой и шепчет: - Пришла ты за мною, унеси меня к звездам, пчелка. Видя, что он уже умер, муравьи разбегаются в страхе. Улитка, вздохнув украдкой, прочь поползла в смущенье, словно пред ней раскрылась вечность на краткий миг. - Нет у тропинки края, верно, ведет она к звездам, - восклицает она печально. - Только мне до них не дойти. Уж больно я неуклюжа, мне лучше о звездах забыть. Туман висит над полями, и солнце лучом дрожащим по колокольням дальним под вечерний звон скользит. А мирная улитка, мещаночка с тропинки, в смущенье, с тоскою странной, глядит на широкий мир. ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ Сегодня чувствую в сердце неясную дрожь созвездий, но глохнут в душе тумана моя тропинка и песня. Свет мои крылья ломает, и боль печали и знанья в чистом источнике мысли полощет воспоминанья. Все розы сегодня белы, как горе мое, как возмездье, а если они не белы, то снег их выбелил вместе. Прежде как радуга были. А снег идет над душою. Снежинки души - поцелуи и целые сцены порою; они во тьме, но сияют для того, кто несет их с собою. На розах снежинки растают, но снег души остается, и в лапах бегущих лет он саваном обернется. Тает ли этот снег, когда смерть нас с тобой уносит? Или будет и снег другой и другие - лучшие - розы? Узнаем ли мир и покой согласно ученью Христову? Или навек невозможно решенье вопроса такого? А если любовь - лишь обман? Кто влагает в нас жизни дыханье, если только сумерек тень нам дает настоящее знанье. Добра - его, может быть, нет,- и Зла - оно рядом и ранит. Если надежда погаснет и начнется непониманье, то какой же факел на свете осветит земные блужданья? Если вымысел - синева, что станет с невинностью, с чудом? Что с сердцем, что с сердцем станет, если стрел у любви не будет? Если смерть - это только смерть, что станет с поэтом бездомным и с вещами, которые спят оттого, что никто их не вспомнит? О солнце, солнце надежд! Воды прозрачность и ясность! Сердца детей! Новолунье! Души камней безгласных! Сегодня чувствую в сердце неясную дрожь созвездий, сегодня все розы белы, как горе мое, как возмездье. ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ I Выходят веселые дети из шумной школы, вплетают в апрельский ветер свой смех веселый. Какою свежестью дышит покой душистый! Улица дремлет и слышит смех серебристый. II Иду по садам вечерним, в цветы одетым, а грусть я свою, наверно, оставил где-то. На кладбище, над черепами забывших время, трепещет земля цветами, взросло их семя. И кипарисы, покрыты пыльцою нежной, вперили пустые орбиты в простор безбрежный, качая своей утомленной главой зеленой. Апрель, ты несешь нам звезды, вешние воды, зажги золотые гнезда в глазах природы! МАЛАЯ ПЕСНЯ У соловья на крылах влага вечерних рос, капельки пьют луну, свет ее сонных грез. Мрамор фонтана впитал тысячи мокрых звезд и поцелуи струй. Девушки в скверах "прощай" вслед мне, потупя взгляд, шепчут. "Прощай" мне вслед колокола говорят. Стоя в обнимку, деревья в сумраке тают. А я, плача, слоняюсь по улице, нелеп, безутешен, пьян печалью де Бержерака и Дон-Кихота, избавитель, спешу на зов бесконечного-невозможного, маятника часов. Ирисы вянут, едва коснется их голос мой, обрызганный кровью заката. У песни моей смешной пыльный наряд паяца. Куда ты исчезла вдруг, любовь? Ты в гнезде паучьем. И солнце, точно паук, лапами золотыми тащит меня во тьму. Ни в чем не знать мне удачи: я сам как Амур-мальчуган, и слезы мои что стрелы, а сердце - тугой колчан. Мне ничего не надо, лишь боль с собой унесу, как мальчик из сказки забытой, покинутый в темном лесу. ЦИКАДА Цикада! Счастье хмельной от света умереть на постели земной. Ты проведала от полей тайну жизни, завязку ее и развязку. И старая фея, та, что слыхала рожденье корней, схоронила в тебе свою сказку. Цикада! Это счастье и есть - захлебнуться в лазурной крови небес. Свет - это бог. Не затем ли проделана солнцем дыра, чтоб мог он спускаться на землю? Цикада! Это счастье и есть - в агонии чувствовать весь гнет небес. Перед вратами смерти с понуренной головою, под спущенным стягом ветра идет все живое. Таинственный говор мыслей. Ни звука... В печали идут облаченные в траур молчанья. Ты же, пролитый звон, цикада, ты, родник зачарованный лета, умираешь, чтоб причаститься небесному звуку и свету. Цикада! Счастливая ты, ибо тебя облачил сам дух святой, иже свет, в свои лучи. Цикада! Звездой певучей ты сверкала над снами луга, темных сверчков и лягушек соперница и подруга. И солнце, что сладостно ранит, налившись полуденной силой, из вихря лучей гробницу над прахом твоим водрузило и сейчас твою душу уносит, чтоб обратить ее в свет. Стань, мое сердце, цикадой, чтобы истек я песней, раненный над полями светом небесной бездны. И та, чей женственный образ был предугадан мной, пусть собственными руками прольет его в прах земной. И розовым сладким илом пусть кровь моя в поле станет, чтобы свои мотыги вонзали в нее крестьяне. Цикада! Это счастье и есть - умереть от невидимых стрел лазурных небес. ГРУСТНАЯ БАЛЛАДА Маленькая поэма Бедная бабочка сердце мое, милые дети с лужайки зеленой. Время-паук ее держит в плену, крыльев пыльца - горький опыт плененной. Пел я, бывало, ребенком, как ты, милые дети с лужайки зеленой. Голос мой, ястреб с когтями котенка, в небо взмывал, в его синее лоно. Клича вербену, вербену зовя, как-то бродил в картахенском саду я, и потерял я колечко судьбы, речку из песни минуя. Стать кавалером и мне довелось. Майский был вечер, прохладный и лунный. Мне показалась загадкой она, синей звездой на груди моей юной. Вербного был воскресенья канун, сердце скакало в звездные дали. Но вместо роз и махровых гвоздик ирисы руки ее обрывали. Сердцем я был беспокоен всегда, милые дети с лужайки зеленой. Ту, что в романсе встретилась мне, ждал я, в мечты погруженный. Ту, что нарвет майских роз и гвоздик, ждал я, - как пелось в романсе. Но почему только дети одни видят ее на Пегасе? Та ли она, кого мы в хороводах с грустью звездой называем, молим, чтоб вышла потанцевать в луг, принаряженный маем? Мне вспоминается детства апрель, милые дети с лужайки зеленой. В старом романсе однажды ее я повстречал, изумленный. И по ночам стал печалиться ей, недостижимой, немилый. Слыша мои излиянья, луна губы в усмешке кривила. Кто она - та, что гвоздики сорвет с нежными розами мая? Бедная девочка, замуж ее выдала мачеха злая. Где-то на кладбише в тихой земле спят вместе с ней ее беды... Я же, в любви безответной своей, сердца исчез не изведав, с посохом солнца хочу одолеть недостижимость небесного склона. Мраком меня укрывает печаль, милые дети с лужайки зеленой. Ныне далекие те времена с нежностью я вспоминаю. Кто она та, что гвоздики сорвет с нежными розами мая? ПОТЕМКИ МОЕЙ ДУШИ Потемки моей души отступают перед зарею азбук, перед туманом книг и сказанных слов. Потемки моей души! Я пришел к черте, за которой прекращается ностальгия, за которой слезы становятся белоснежными, как алебастр. (Потемки моей души!) Завершается пряжа скорби, но остаются разум и сущность отходящего полудня губ моих, отходящего полудня взоров. Непонятная путаница закоптившихся звезд расставляет сети моим почти увядшим иллюзиям. Потемки моей души! Галлюцинации искажают зрение мне, и даже слово "любовь" потеряло смысл. Соловей мой, соловей! Ты еще поешь? ДОЖДЬ Есть в дожде откровенье - потаенная нежность. И старинная сладость примиренной дремоты, пробуждается с ним безыскусная песня, и трепещет душа усыпленной природы. Это землю лобзают поцелуем лазурным, первобытное снова оживает поверье. Сочетаются Небо и Земля, как впервые, и великая кротость разлита в предвечерье. Дождь - заря для плодов. Он приносит цветы нам, овевает священным дуновением моря, вызывает внезапно бытие на погостах, а в душе сожаленье о немыслимых зорях, роковое томленье по загубленной жизни, неотступную думу: "Все напрасно, все поздно!" Или призрак тревожный невозможного утра и страдание плоти, где таится угроза. В этом сером звучанье пробуждается нежность, небо нашего сердца просияет глубоко, но надежды невольно обращаются в скорби, созерцая погибель этих капель на стеклах. Эти капли - глаза бесконечности - смотрят в бесконечность родную, в материнское око. И за каплею капля на стекле замутненном, трепеща, остается, как алмазная рана. Но, поэты воды, эти капли провидят то, что толпы потоков не узнают в туманах. О мой дождь молчаливый, без ветров, без ненастья, дождь спокойный и кроткий, колокольчик убогий, дождь хороший и мирный, только ты - настоящий, ты с любовью и скорбью окропляешь дороги! О мой дождь францисканский, ты хранишь в своих каплях души светлых ручьев, незаметные росы. Нисходя на равнины, ты медлительным звоном открываешь в груди сокровенные розы. Тишине ты лепечешь первобытную песню и листве повторяешь золотое преданье, а пустынное сердце постигает их горько в безысходной и черной пентаграмме страданья. В сердце те же печали, что в дожде просветленном, примиренная скорбь о несбыточном часе. Для меня в небесах возникает созвездье, но мешает мне сердце созерцать это счастье. О мой дождь молчаливый, ты любимец растений, ты на клавишах звучных - утешение в боли, и душе человека ты даришь тот же отзвук, ту же мглу, что душе усыпленного поля! ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я Я твое повторяю имя по ночам во тьме молчаливой, когда собираются звезды к лунному водопою и смутные листья дремлют, свесившись над тропою. И кажусь я себе в эту пору пустотою из звуков и боли, обезумевшими часами, что о прошлом поют поневоле. Я твое повторяю имя этой ночью во тьме молчаливой, и звучит оно так отдаленно, как еще никогда не звучало. Это имя дальше, чем звезды, и печальней, чем дождь усталый. Полюблю ли тебя я снова, как любить я умел когда-то? Разве сердце мое виновато? И какою любовь моя станет, когда белый туман растает? Будет тихой и светлой? Не знаю. Если б мог по луне гадать я, как ромашку, ее обрывая! ЭЛЕГИЯ Окутана дымкой тревожных желаний, идешь, омываясь вечерней прохладой. Как вянущий нард эти сумерки плоти, увенчанной таинством женского взгляда. Несешь на губах чистоты неиспитой печаль; в золотой дионисовой чаше бесплодного лона несешь паучка, который заткал твой огонь неугасший в цветущие ткани; ничей еще рот на них раскаленные розы не выжег. Несешь осторожно в точеных ладонях моточек несбывшихся снов и в притихших глазах горький голод по детскому зову. И там, во владеньях мечты запредельной, виденья уюта и скрип колыбели, вплетенный в напев голубой колыбельной. Лишь тронь твое тело любовь, как Церера, ты в мир снизошла б со снопами пшеницы; из этой груди, как у девы Марии, могли бы два млечных истока пробиться. Нетронутый лотос, ничьи поцелуи во мгле этих пламенных бедер не канут, и темные волосы перебирать, как струны, ничьи уже пальцы не станут. О таинство женственности, словно поле, ты ветер поишь ароматом нектара, Венера, покрытая шалью манильской, вкусившая терпкость вина и гитары. О смуглый мой лебедь, в чьем озере дремлют кувшинки саэт, и закаты, и звезды, и рыжая пена гвоздик под крылами поит ароматом осенние гнезда. Никто не вдохнет в тебя жизнь, андалузка, тебя от креста не захочет избавить. Твои поцелуи - в ночи безрассветной среди виноградников спящая заводь. Но тени растут у тебя под глазами, и в смоли волос пробивается пепел, и грудь расплывается, благоухая, и никнет спины твоей великолепье. Горишь ты бесплодным огнем материнства, скорбящая дева, печали пучина, высокие звезды ночные, как гвозди, все вогнаны в сердце твое до единой. Ты - плоть Андалузии, зеркало края, где женщины страстные муки проносят, легко веерами играя. И прячут под пестрой расцветкой нарядов, под сжатой у самого горла мантильей следы полосующих взглядов. Проходишь туманами Осени, дева, как Клара, Инее или нежная Бланка; тебе же, увитой лозой виноградной, под звуки тимпана плясать бы вакханкой. Глаза твои, словно угрюмая повесть о прожитой жизни, нескладной и блеклой. Одна среди бедной своей обстановки глядишь на прохожих сквозь мутные стекла. Ты слышишь, как дождь ударяет о плиты убогонькой улочки провинциальной, как колокол где-то звонит одиноко, далекий-далекий, печальный-печальный. Напрасно ты слушаешь плачущий ветер - никто не встревожит твой слух серенадой. В глазах, еще полных привычного зова, все больше унынья, все больше надсада; но девичье сердце в груди изнуренной все вспыхнуть способно с единого взгляда. В могилу сойдет твое тело, и ветер умчит твое имя. Заря из земли этой темной взойдет над костями твоими. Взойдут из грудей твоих белых две розы, из глаз - две гвоздики, рассвета багряней, а скорбь твоя в небе звездой возгорится, сияньем сестер затмевая и раня. САНТ-ЯГО (Наивная баллада) I Нынче ночью прошел Сант-Яго по светлым дорожкам неба. Это дети, смеясь, рассказали тоненьким струйкам речки. Далеко ли небесный странник держит путь по бескрайним тропинкам? Он едет заре навстречу на коне, что белее снега. Дети-крошки, резвитесь на воле, раскидайте свой смех по ветру! Мой сосед рассказал про Сант-Яго и про двести рыцарей храбрых в одежде из яркого света с гирляндами звезд зеленых; а конь-то хорош у Сант-Яго, это же месяц двурогий! Мой сосед рассказал мне также, что слышал он сонной ночью серебряный шелест крыльев, в волнах тишины потонувший. Почему же река замолкла? Это ангелы-рыцари скачут. Дети-крошки, резвитесь на воле, раскидайте свой смех по ветру! В эту ночь луна убывает. Слушайте! Что там, в небе? Почему так сверчки распелись и залаяли вдруг собаки? - Слушай, бабушка, где ж дорожка? Слушай, бабушка, я не вижу! - Посмотри, ты увидишь: лентой вьется струйка блестящей пыли, серебристое пятнышко в небе покатилось. Ты видишь? - Вижу. - Слушай, бабушка, где ж Сант-Яго? - Вон он скачет со свитой своею, вон плюмаж на высоком шлеме, жемчуга на кольчуге тонкой, а солнце на грудь его село, а луна поклонилась в ноги. Всю-то ночь над долиной веют из тумана сплетенные сказки. Дети-крошки, резвитесь на воле, раскидайте свой смех по ветру! II Та старушка, что в хижине бедной живет на краю деревни, со своим кривым веретенцем, с парочкой черных кошек, в сумерках теплых, сидя со своим чулком у порога, дрожащим голосом, тихо, под шелест листвы потемневшей, рассказывает соседкам и ребятишкам сопливым о том, что в давние годы как-то случилось с нею. Однажды, такой же ночью, как эта, безветренной, тихой, она увидала Сант-Яго - шел он по землям неба. - Как, бабушка, был одет он? - спросили два голоса разом. - Он в бархатной был тунике и с посохом изумрудным. И лишь на порог вступил он, проснулись мои голубки и крылья свои развернули, а пес мой лизал ему ноги. Был так ласков небесный странник, словно луна зимою, и наполнился дом и сад мой запахом трав душистых. - Что ж, бабушка, он сказал вам? - спросили два голоса разом. - Проходя, он мне улыбнулся и звезду в моем сердце оставил. - А куда ты ее положила? - спросил проказник-мальчишка. - Да, наверно, она потухла, это ж сказка! - сказали другие. - Дети, дети, она не погасла, я в душе ту звезду сохранила. - А в душе - это звезды какие? - Да такие же, как на небе. - Дальше, бабушка! Что же дальше? Этот странник - куда ушел он? - Он ушел далеко, за горы, и голубок увел, и собаку. Но мой сад он наполнил жасмином и цветущими розами, дети. И созрел на зеленых ветках виноград, а наутро в амбаре я нашла зерно золотое. Очень добрый был этот странник! - Повезло тебе, бабушка, в жизни! - заключили два голоса разом. Задремали усталые дети, на поля тишина опустилась. Дети-крошки, пройдет ли Сант-Яго в ваших снах по туманным тропинкам? Ночь июльская, ясная ночка! Скачет, скачет Сант-Яго по небу! А тоску, что я в сердце прятал, я развею по белой дорожке, чтобы дети ее потопили в светлых водах реки прозрачной, чтоб сквозь звездную ночь далеко чистый ветер ее развеял. АЛМАЗ Острая звезда-алмаз, глубину пебес пронзая, вылетела птицей света из неволи мирозданья. Из огромного гнезда, где она томилась пленной, устремляется, не зная, что прикована к вселенной. Охотники неземные охотятся на планеты - на лебедей серебристых в водах молчанья и света. Вслух малыши-топольки читают букварь, а ветхий тополь-учитель качает в лад им иссохшею веткой. Теперь на горе далекой, наверно, играют в кости покойники: им так скучно весь век лежать на погосте! Лягушка, пой свою песню! Сверчок, вылезай из щели! Пусть в тишине зазвучат тонкие ваши свирели! Я возвращаюсь домой. Во мне трепещут со стоном голубки - мои тревоги. А на краю небосклона спускается день-бадья в колодезь ночей бездонный! НОВЫЕ ПЕСНИ Шепчет вечер: "Я жажду тени!" Молвит месяц: "Звезд ярких жажду!" Жаждет губ хрустальный родник, и вздыхает ветер протяжно. Жажду благоуханий и смеха, песен я жажду новых без лун, и без ирисов бледных, и без мертвых любовей. Песни утренней, потрясающей грядущего заводи тихие. И надеждою наполняющей рябь речную и мертвую тину. Песни солнечной и спокойной, исполненной мысли заветной, с непорочностью грусти тревожной и девственных сновидений. Жажду песни без плоти лирической, тишину наполняющей смехом (стаю слепых голубок, в тайну пущенных смело). Песни, в душу вещей входящей, в душу ветра летящей, как серна, и, наконец, отдыхающей в радости вечного сердца. БАЛЛАДА ИЮЛЬСКОГО ДНЯ Серебряные колокольцы у волов на шее. - Дитя из снега и солнца, куда путь держишь? - Иду нарвать маргариток на луг приветный. - Но луг отсюда далеко и полон теней. - Любовь моя не боится теней и ветра. - Бойся солнца, дитя из солнца и снега. - В моих волосах погасло оно навеки. - Белоликая, кто же ты? Твой путь неведом. - Я из ключей кристальных, из любви вечной. Серебряные колокольцы у волов на шее. - А что у тебя на губах так ярко светит? - Звезда, что зажег любимый в жизни и в смерти. - А что у тебя на груди острою веткой? - Меч, что носил любимый в жизни и в смерти. - А что в глазах твоих черных гордым блеском? - Мои печальные думы, что ранят сердце. - Зачем на тебе накидка чернее смерти? - Ах, вдовушка я, и нету меня грустнее! Грущу я по графу Лавру из детской песни, тому, кто из рола Лавров самый первый. - Кого же ты ищешь здесь, раз его нету? - Тело того, кто из Лавров самый первый. - А может, ты ищешь любовь душой неверной? Если ты ищешь любовь, дай бог, встретишь. - Люблю я одни звезды в дальнем небе, ищу одного друга в жизни и в смерти. - Друг твой на дне глубоко, дитя из снега, укрыт гвоздикой и дроком, тоскою вечной. - О, рыцарь далеких странствий, кипарисной тени, хочу тебе лунною ночью душу вверить. - Мечтательная Изида, без меда песни, что льешь на уста ребенка свою легенду, тебе я в дар предлагаю нежное сердце, израненное очами других женщин. - Рыцарь речей любезных, прощай навеки. Ищу я того, кто из Лавров был самый первый. - Прощай же, спящая роза, цветок весенний, идешь ты к любви верной, а я к смерти. Серебряные колокольцы у волов на шее. Пускай истекает кровью мое сердце! СОН Над прохладным ручьем сердце мое отдыхало. (Ты заткни воду тенью, паук забвенья!) Сердцу вода родника песню свою сказала. (Ты заткни воду тенью, паук забвенья!) Бессонное сердце свою любовь рассказало. (Паук безмолвья, тайной рассказ наполни.) И хмуро вода родника рассказу внимала. (Паук безмолвья, тайной рассказ наполни.) Опрокинувшись, сердце в свежий родник упало. (Руки, что белеют далеко, удержите воду потока!) С веселой песней вода мое сердце умчала. (Руки, что белеют далеко, все уплыло с водой потока!) ПЕЙЗАЖ Потухшие звезды усыпали пеплом холодное лоно реки зеленой. Ручей растрепал свои косы, а тайные гнезда, как в час расплаты, огнем объяты. Лягушки превратили канаву в дудку, которая фальшивит еще усердней во мгле вечерней. Из-за горы на просторы неба окорок луны с лицом добродушным выплыл послушно. Из домика, который окрашен в индиго, звезда луну добродушную дразнит, как мальчик-проказник. Розовая окраска в наряд свой хрупкий, в наряд, пошитый рукой неумелой, гору одела. Лавр устал оттого, что надо казаться всезнающим и поэтичным, как лавру прилично. Вода течет, как текла и прежде, на ходу в прозрачный сон погружаясь и улыбаясь. Все по привычке здесь горько плачет, и вся округа, хотя и невольно, судьбой недовольна. Чтобы звучать в унисон с природой, и я говорю - никуда не деться; "О мое сердце!" Но губы мои, мои грешные губы окрашены соком глубокой печали и лучше б молчали. И этот пейзаж мне не радует сердце, в груди я чувствую холод могилы, и все мне не мило. О том, что скорбное солнце скрылось, летучая мышь сказать мне успела и прочь улетела. Отче наш, помилуй любовь! (Плачут рощи - не будет удачи, и тополи плачут.) Я вижу, как в угольном мраке вечернем мои глаза горят в отдаленье, пугая тени. И мертвую душу мою растрепал я, призвав на помошь паучьи узоры забытых взоров. Настала ночь, зажигаются звезды, вонзая кинжалы в холодное лоно реки зеленой. ВОПРОСЫ Сидят на лужайке кузнечики чинно. - Что скажешь ты, Марк Аврелий, об этих философах с тихой равнины? Мысли твои не созрели! Река по равнине узоры чертит. - Скажи мне, Сократ, что смог увидеть ты в водах, несущихся к смерти? Твой символ веры убог! Осыпались розы и в грязь упали. - Скажи мне, святой Хуан, о чем лепестки их тебе шептали? В сердце твоем - туман! СОЛНЦЕ СЕЛО Солнце село. Как статуи, задумчивы деревья. Хлеб скошен. Тока опустели. Они печальны безмерно. Облаял пес деревенский все вечернее небо. Оно - как пред поцелуем, и яблоком в нем - Венера. Москиты - росы пегасы - летают. Стихли ветры. Гигантская Пенелопа ткет ясную ночь из света. "Спите! Ведь волки близко", - ягнятам овечка блеет. "Подружки, неужто осень?" - цветок поверить не смеет. Вот-вот пастухи со стадами придут из далеких ущелий, и дети будут резвиться у двери старой таверны, и наизусть будут петься заученные домами любовные куплеты. МАДРИГАЛ Мой поцелуй был гранатом, отверстым и темным, твой рот был бумажной розой. А дальше - снежное поле. Мои руки были железом на двух наковальнях. Тело твое - колокольным закатом. А дальше - снежное поле. На черепе лунно, дырявом и синем, мои "люблю" превратились в соленые сталактиты. А дальше - снежное поле. Заплесневели мечты беспечного детства, и просверлила луну моя крученая боль. А дальше - снежное поле. Теперь, дрессировщик строгий, я укрощать научился и мечты свои и любовь (этих лошадок слепых). А дальше - снежное поле. КОЛОКОЛ Колокол чистозвонный в ритме креста и распятья одевает раннее утро париком из туманов белых и струями тихого плача. А старый мой друг тополь, перепутанный соловьями, давно считает мгновенья, чтоб в траву опустить ветки прежде еще, чем осень его золотить станет. Но глаз моих две опоры ему не дают гнуться. Старый тополь, помедли! Не чувствуешь, как древесина любви моей расщепилась? Прострись на зеленом луге, когда душа моя треснет, которую вихрь поцелуев и слов изнемочь заставил и разодрал в клочья. ЕСТЬ ДУШИ, ГДЕ СКРЫТЫ... Есть души, где скрыты увядшие зори, и синие звезды, и времени листья; есть души, где прячутся древние тени, гул прошлых страданий и сновидений. Есть души другие: в них призраки страсти живут. И червивы плоды. И в ненастье там слышится эхо сожженного крика, который пролился, как темные струи, не помня о стонах и поцелуях. Души моей зрелость давно уже знает, что смутная тайна мой дух разрушает. И юности камни, изъедены снами, на дно размышления падают сами. "Далек ты от бога", - твердит каждый камень. СОКРОВЕННАЯ БАЛЛАДА Где оно, сердце того школьника, чьи глаза первое слово по букварю прочитали? Черная, черная ночь, не у тебя ли? (Как холодна вода у речного дна.) Губы подростка, которые поцелуй, свежий, как дождь, познали, черная, черная ночь, не у тебя ли? (Как холодна вода у речного дна.) Первый мой стих. Девочка, взгляд исподлобья, косы на плечи спадали... Черная ночь, это все не у тебя ли? (Как холодна вода у речного дна.) Сердце мое, что дозрело на древе познанья, сердце, которое змеи кусали, черная, черная ночь, не у тебя ли? (Как ты нагрета, вода фонтана в разгаре лета.) Замок любви бродячей, немощный замок, в котором заплесневелые тени дремали, черная, черная ночь, не у тебя ли? (Как ты нагрета, вода фонтана в разгаре лета.) О неизбывная боль! Только пещерный мрак в силах тебя превозмочь. Разве не так, черная, черная ночь? (Как ты нагрета, вода фонтана в разгаре лета.) О сердце во мраке пещерном! Requiem aeternam! СТАРЫЙ ЯЩЕР На узенькой тропинке маленький старый ящер (родственник крокодила!) сидел и думал. В своем сюртуке зеленом, похожий одновременно на дьявола и на аббата, подтянут, весьма корректен, в воротничке крахмальном, глядел он солидно и важно, словно старый профессор. Эти глаза артиста с неудавшеюся карьерой, как печально они провожали умирающий вечер! Вы темные пятна на губах у кошек только в сумерки, друг мой, совершаете ваши прогулки? Вы ходите разве без трости, дон Ящер? Ведь вы стары, и дети в деревне могут напугать вас или обидеть. Что ищете вы на тропинке, близорукий философ? Взгляните, разорвано небо призрачными тенями августовской вечерней прохлады! Вы просите подаянья у тускнеющего небосвода? Осколок звезды иль каплю лазури? Вы, может, читали стихи Ламартина, хотите насладиться серебряной трелью певчих птичек? (Ты смотришь на пламя заката, и глаза твои заблестели - о грозный дракон лягушек! - человеческими огоньками, И плавают челны-мысли, без руля и ветрил, качаясь в подернутых тенью водах твоих зрачков потемневших.) Пришли вы, быть может, в надежде красавицу ящерку встретить, зеленую, словно колос в мае, гибкую, словно былинка над тихой заводью сонной? Она вас отвергла, я знаю, и покинула ваше поле... О, где ты счастливая младость, любовь в камышах душистых?! Но к черту! Не унывайте! Вы мне симпатичны, право. Девиз: "Я противопоставляю себя змее", - недаром начертан на вашем солидном епископском подбородке. Уже растворилось солнце в тумане между холмами, по дороге, пыль подымая, двинулось стадо. Пора на покой, дружище, сойдите с тесной тропинки, ступайте домой, и хватит думать! Успеете налюбоваться на звезды и на небо, когда не спеша вас будут есть черви... Вернитесь в свой дом скорее, под поселком сверчков болтливых! Спокойной вам ночи, друг мой, дон Ящер! Поле уже безлюдно, холмы погрузились в сумрак, и дорога пустынна; лишь время от времени тихо кукует кукушка где-то в тополях темных. БАЛЛАДА ТИХОГО СКВЕРА В тишине закатной напевают дети. Ручей прохладный, источник светлый! Дети Что хранишь ты в дивном веселом сердце? Я Перезвон дальный, утонувший в небе. Дети Вот ты и уходишь из тихого сквера. Ручей прохладный, источник светлый! Что несешь ты в пальцах своих весенних? Я Кровь алой розы и первоцветы. Дети Омой их водою нашей старой песни. Ручей прохладный, источник светлый! Что на губах чуешь сочных и свежих? Я Привкус костей и череп моей смерти. Дети Испей воды чистой нашей старой песни. Ручей прохладный, источник светлый! Куда ж ты уходишь из тихого сквера? Я К неведомым магам, к далеким принцессам. Дети У кого спросил ты дорогу поэтов? Я У источников светлых из старой песни. Дети Ну, а землю и море ты оставишь навеки? Я Наполнилось огоньками мое шелковое сердце, колокольным забытым звоном, пчелами и златоцветом; путь мой лежит далеко, уйду за горные цепи, уйду за шири морские поближе к звездам небесным, буду просить я бога, чтоб мне вернул во владенье древнюю душу ребенка, вскормленную легендой, в шапке с веселым плюмажем, с мечом деревянным детским. Дети Вот ты и ухолишь из тихого сквера. Ручей прохладный, источник светлый! Открытые очи засохших деревьев плачут мертвой листвою, изранены ветром. ПЕРЕПУТЬЕ Как больно, что не найду свой стих в неведомых далях страсти, и, на беду, мой мозг чернилами залит! Как жалко, что не храню рубашки счастливца: кожи дубленой, что на броню, отлитую солнцем, похожа. (Перед моими глазами буквы порхают роями.) О, худшая из болей - поэзии боль вековая, болотная боль, и в ней не льется вода живая! Как больно, когда из ключа песен хочешь напиться! О, боль слепого ручья и мельницы без пшеницы! Как больно, не испытав боли, пройти в покое средь пожелтелых трав затерянною тропою! Но горше всего одна боль веселья и грезы - острозубая борона, рыхлящая почву под слезы! (Луна проплывает вдоль горы бумаг средь тумана.) О, истины вечная боль! О, вечная боль обмана! ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ Гармония ночи глубокой разрушена грубо луной ледяной и сонной, взошедшей угрюмо. О жабах - ночей муэдзинах - ни слуху ни духу. Ручей, в камыши облаченный, ворчит что-то глухо. В таверне молчат музыканты. Не слышно ни звука. Играет звезда под сурдинку над зеленью луга. Уселся рассерженный ветер горе на уступы, и Пифагор, здешний тополь, столетнюю руку занес над виновной луною, чтоб дать оплеуху. ВОСТОЧНАЯ ПЕСНЯ Кристаллизованным небом вызрело тело граната. (Зерна - янтарные звезды, пленки - подобья заката.) Небо его иссушилось, в лапище времени лежа, кажется старческой грудью в желтом пергаменте кожи. И стал черенком лампадки сосок, чтоб светить прохожим. Плод этот - крошечный пчельник, кровью наполнены соты. Женские губы, как пчелки, строят всегда их с охотой. Не потому ли так весел смех его тысячеротый. Спелый гранат кошек - это сердце, что над посевом стучится, и, зная, как оно гордо, не поклюет его птица. Как человечье, снаружи оно кожурою жестко. Но только пронзи - и брызнет весенней зари полоска. Гранат - сокровище гнома, того, что вел разговоры с девочкой Розой, блуждавшей в чаще дремучего бора. Того, что в яркой одежке и с бородой серебристой. До сей поры еше прячут это сокровище листья. Сколько рубинов и перлов в кубке янтарном таится! В колосе - хлеб наш. В нем слава жизни и смерти Христовой. Символ терпенья в маслине и постоянства людского. Яблоко - завязь соблазна, плод, пробудивший земное, капелька времени она, связанная с сатаною. Плачет цветок оскверненный в сочном ядре апельсина; пламенным золотом стал он, белый в былом и невинный. Распутством пьяного лета рожден виноград мясистый, но церковь благословеньем хмельной его сок очистит. Каштаны - очаг вечерний, поленьев треск, запах дыма и память о чем-то давнем, как кроткие пилигримы. Желуди - детская сказка, что в сердце навеки хранима. Айва золотится кожей, как чистота и здоровье. Гранат же - небесный кубок, полный священною кровью. То кровь земли,чье тело ручей иглой своей ранил. То кровь голубого ветра, ободранного горами. Кровь моря под острым килем, реки - под напором весел. Гранат - предыстория крови, той, что в себе мы носим. Замысел крови, вмещенной в шар, терпковатый и крепкий. Наш череп и наше сердце напоминает он лепкой. O спелый гранат, горящий среди зеленой прохлады, плоть от Венериной плоти, смех многошумного сада. Для мотыльков ты солнце, застрявшее в предвечерье, в червей же вселяешь ужас - обжечься боятся черви. Ты лоно плодов грядущих, ты светоч жизни, планета в небе ручья, цветущем красками позднего лета, вместилище неутолимой страсти земного света. ПОЛЕ У неба пепельный цвет, а у деревьев - белый, черные,черные угли - жнивье сгорело. Покрыта засохшей кровью рана заката, бумага бесцветная гор скомкана, смята. Прячется серая пыль в овраг придорожный, ручьи помутнели, а заводи уснули тревожно. Колокольчики стада звенят несмело, водокачка застыла и онемела. У неба пепельный цвет, а у деревьев - белый. БАЛЛАДА МОРСКОЙ ВОДЫ Море смеется у края лагуны. Пенные зубы, лазурные губы... - Девушка с бронзовой грудью, что ты глядишь с тоскою? - Торгую водой, сеньор мой, водой морскою. - Юноша с темной кровью, что в ней шумит не смолкая? - Это вода, сеньор мой, вода морская. - Мать, отчего твои слезы льются соленой рекою? - Плачу водой, сеньор мой, водой морскою. - Сердце, скажи мне, сердце, - откуда горечь такая? - Слишком горька, сеньор мой, вода морская... А море смеется у края лагуны. Пенные зубы, лазурные губы. ДЕРЕВЬЯ Деревья, на землю из сини небес пали вы стрелами грозными. Кем же были пославшие вас исполины? Может быть, звездами? Ваша музыка - музыка птичьей души, божьего взора и страсти горней. Деревья, сердце мое в земле узнают ли ваши суровые корни? ЛУНА И СМЕРТЬ Зубы кости слоновой у луны ущербленной. О, канун умиранья! Ни былинки зеленой, опустелые гнезда, пересохшие русла... Умирать под луною так старо и так грустно! Донья Смерть ковыляет мимо ивы плакучей с вереницей иллюзий - престарелых попутчиц. И как злая колдунья из предания злого, продает она краски - восковую с лиловой. А луна этой ночью, как на горе, ослепла - и купила у Смерти краску бури и пепла. И поставил я в сердце с невеселою шуткой балаган без актеров на ярмарке жуткой. МАДРИГАЛ Твои глаза я увидел в детстве далеком и милом. Прикасались ко мне твои руки. Ты мне поцелуй подарила. (Все тот же ритм часы отбивают, все те же звезды в небе сияют.) И сердце мое раскрылось, словно цветок под лучами, и лепестки дышали нежностью и мечтами. (Все тот же ритм часы отбивают, все те же звезды в небе сияют.) А после я горько плакал, как принц из сказки забытой, когда во время турнира ушла от него Эстрельита. (Все тот же ритм часы отбивают, все те же звезды в небе сияют.) И вот мы теперь в разлуке. Вдали от тебя тоскуя, не вижу я рук твоих нежных и глаз твоих прелесть живую, и только на лбу остался мотылек твоего поцелуя. (Все тот же ритм часы отбивают, все те же звезды в небе сияют.) КОЛОСЬЯ Пшеница отдалась на милость смерти, уже серпы колосья режут. Склоняет тополь голову в беседе с душою ветра, легкой, свежей. Пшеница хочет одного: молчанья. На солнце отвердев, она вздыхает по той стихийной широте, в которой мечты разбуженные обитают. А день, от света и звучанья спелый, на голубые горы отступает. Какой таинственною мыслью колосья заняты до боли? И что за ритм мечтательной печали волнует поле?.. На старых птиц похожие колосья взлететь не могут. В их головках стройных из золота литого мозг, черты лица спокойны. Все думают о том же, размышляя над тайною, глубокой и тяжелой. Живое золото берут из почвы, и жар лучей, как солнечные челы, сосут и одеваются лучами, чтоб стать душой муки веселой. Вы наполняете меня, колосья, веселою печалью! Придя из дальней глубины веков, вы в Библии звучали; согласным хором лир звените вы, когда вас тишиной коснутся дали. Растете вы, чтоб накормить людей. А ирисы и маргаритки в поле рождаются всему наперекор. Вы - золотые мумии в неволе. Лесной цветок рождается для сна, для жизни умереть - вот ваша доля. РАЗДУМЬЯ ПОД ДОЖДЕМ Ливень ласки и грусти прошумел в захолустье, дрожь вселил на прощанье в садовые листья. Эта почва сырая пахнет руслом покоя, сердце мне затопляя нездешней тоскою. На немом окоеме рвутся плотные тучи. Кто-то капли вонзает в дремотную заводь, кругло-светлые жемчуги всплесков бросает. Огоньки, чья наивность в дрожи вод угасает. Грусть мою потрясает грусть вечернего сада. Однозвучная нежность переполнила воздух. Неужели, господь, мои муки исчезнут, как сейчас исчезает хрупкий лиственный отзвук? Это звездное эхо, что хранится в предсердье, станет светом, который мне поможет разбиться. И душа пробудится в чистом виде - от смерти? И все, что в мыслях творится, - в темноте растворится? О, затих, как счастливый, сад под негой дождливой! В чистоте мое сердце стало отзвуком, эхом разных мыслей печальных и мыслей хрустальных, их плесканье в глубинах - вроде крыл голубиных. Брезжит солнце. Желтеют бескровные ветви. Рядом бьется тоска с клокотаньем смертельным, и тоскую сейчас о безнежностном детстве, о великой мечте - стать в любви гениальным, о часах, проведенных - как эти! - в печальном созерцанье дождя. Красная Шапочка, по дороге идя... Сказки кончились, я растерялся над бездной, над потоком любви - муть какая-то в звездах. Неужели, господь, мои муки исчезнут, как сейчас исчезает хрупкий лиственный отзвук? Снова льет. Ветер призраки гонит вперед. КЛЮЧ (Отрывок) В долине задремали тени, ключи запели. Увидев зимних сумерек пространность, заснуло сердце. О, кто ключи понять сумеет, воды секреты новорожденной, песню, укрытую от зренья духовного, с мелодией сладчайшей, запредельной?.. Ключ распевал, сгибаясь под грузом тени. Я подошел его послушать, но сердце было глухо к пенью. На целомудренной траве цвели незримые планеты. Глагол земли рождался, зачатый непорочным чревом. Среди долины рос столетний тополь, его листва зашелестела. Листва заката трепетала, серебряная, как планеты. Средоточьем неба был великий тополь. Нежной, от сумрака неясной ключа мне показалась песня. Написаны те темные слова на азбуке каких рассветов? Что говорят они далеким звездам? И чьи уста прошепчут это? Душою, господи, я зол. Сжигает огонь греховный тело. Море, что я вместил в себе, утратило свой берег. Маяк твой, господи, погас. Одно лишь мое сердце морю светит. Но неужели эти тайны ночи, воды секреты таинственны лишь для очей людского разуменья? Неужто сумрак тайн не будоражит долины, горы, бабочек, деревья? Неужто ужас тьмы не ощущают ни камни, ни коренья? Неужто только я глаголю, а чистый ключ сказать свое не смеет? Но что-то вдруг почувствовал в воде я, и это будоражит... словно ветер в моей душе качает ветви. Стань деревом! (Вдали мне голос шепчет.) И водопадом хлынули светила на незапятнанное небо. С печалью и тревогой впечатываюсь в тополь тот столетний, как Дафна, убегающая в страхе от Аполлона сумрака и тени. Душа моя листвою поглотилась, и соком стала кровь моя древесным, а слез моих источник смолою обернулся цепкой. Опустилось в корни сердце, а страсти человечьи покинули меня и убежали, изранив тело. Увидев зимних сумерек пространность, ломал я ветви и радовался незнакомым ритмам порывов ледяного ветра. Я ласку крыльев ощущал руками, гнезд нежных трогал тело, и тысячами пчелы полевые ко мне летели. Целый улей золота живого таил я в дряхлых недрах. Пейзаж и вся земля исчезли. Осталось только небо, и я дыхание горы услышал и звездный шелест. Поймут ли нежные мои листочки воды секреты? Достигну ли корнями королевства, в котором родилась вода и зреет? К отраженному волнами небу склонивши ветви, смыл листву я в голубом, певучем алмазе светлом и клокотание ключей услышал, как слышал их, когда был человеком. Исполнено неведомого знанья, а также музыки струенье. Огромнейшие руки воздымая, лицом к голубизне я стоял, исполненный росы, тумана и угасающего света. Я чувствовал великое томленье, тоску деревьев, желанье устремиться к белым звездам с ветрами вместе. Но из камней мне тихо и печально шепнуло сердце: "Когда тебе слова ключа невнятны, умри и обломай все ветви!" "О боже, вырви из земли меня! Дай слух мне, который воду разумел бы! Дай голос, чтобы он любви во имя похитил у волны секреты пенья. Мне только масла слова не хватает, чтобы маяк твой снова загорелся!" "Стань соловьем!" - послышался мне голос, что был вдали затерян. Ночь не устерегла, и грудь разверзлась, и звезды хлынули потоком светлым....................................................................................................... МОРЕ Море, ты - Люцифер лазоревых высот, за желанье стать светом свергнутый небосвод. На вечное движенье бедный раб осужден, а когда-то, о море, стыл спокойно твой сон. Но от горьких уныний тебя любовь спасла, ты жизнь дало богине, и глубь твоя поныне девственна и светла. Страстны твои печали, море сладостных всхлипов, но ты полно не звезд, а цветущих полипов. Боль твою перенес сатана-великан, по тебе шел Христос, утешал тебя Пан. Свет Венеры для нас гармония вселенной. Молчи, Екклезиаст! Венера - сокровенный свет души......Человек - падший ангел. Прощай, о земля: ты - навек потерянный рай! К ЛАВРУ На край небосклона, туманный и скорбный, шла ночь, набухая звездами и тенью. А я, бородатый волшебник преданий, я слушал наречья камней и растений. Я понял признания - тайну печали плющей, кипарисов и жгучей крапивы, узнал сновиденья из повести нарда, пел светлые гимны средь лилий счастливых. И в древнем лесу, исходя чернотою, открыли мне душу глухие глубины: сосняк, от звучаний и запахов пьяный, согбенные знаньем седые маслины, и мох, оснеженный ночною фиалкой, и высохший тополь - приют муравьиный. И все говорило так сладостно сердцу, дрожа в паутине, звенящей блаженно, ведь ею вода облекает дремоту, как некоей тканью гармоний вселенной. И бредили пеньем тяжелые розы, и ткали дубы мне сказания древних, и сдержанной скорби высоких платанов шептал можжевельник о страхах деревни. Так я постигаю волнение леса: поэму листвы и поэму планеты. Но, кедры, скажите: когда ж мое сердце утихнет в объятьях бессмертного света?! Я знаю любовь твою - лиру, о роза: ведь струны я создал былым своим счастьем. Скажи мне, в какой же затон его кинуть, как люди бросают постылые страсти?! Я знаю напевы твои, кипарис: я брат твой по мраку, твой брат по мученьям. Ведь в недрах у нас так глубоко гнездятся - в тебе - соловьи, а во мне - сожаленья! Я знаю твое чародейство, маслина: ты кровь из земли добываешь для мира. А я добываю биением сердца из мыслей и снов благодатное миро! Вы все превзошли меня вашею песней, лишь я неуверенно пел перед вами. О, если бы вы наконец погасили палящий мне грудь целомудренный пламень! Божественный лавр с недоступной душою, немое навек, благородное диво! Пролей же в мой слух неземное сказанье, глубокую мудрость, свой разум правдивый! Волшебник оркестров и мастер лобзаний, в расцвете молчанья, в обличий строгом возникший из розовой прелести Дафны и мощного сока влюбленного бога! Верховный служитель старинного знанья! Не внемлющий жалобам, важный молчальник! Со мной говорят все лесные собратья, лишь ты не хотел моих песен печальных! Быть может, о мастер гармоний, ты знаешь бесплодную участь - стенанье поэта? И листья твои под влиянием лунным не верят обманам весеннего света?.. Но вкрадчивой нежностью мрака оделась, как черной росою, дорога страданий с высот балдахина к подножию ночи, а ночь тяжело набухала звездами. ОСЕННИЙ РИТМ Горька позолота пейзажа. А сердце слушает жадно. И сетовал ветер, окутанный влажной печалью: - Я плоть поблекших созвездий и кровь бесконечных далей. Я краски воспламеняю в дремотных глубинах, я взглядами весь изранен ангелов и серафимов. Тоскою и вздохами полнясь, бурлит во мне кровь и клокочет, мечтая дождаться триумфа любви бессмертно-полночной. Я в сгустках сердечной скорби, меня привечают дети, над сказками о королевах парю хрусталями света, качаюсь вечным кадилом плененных песен, заплывших в лазурные сети прозрачного метра. В моем растворились сердце душа и тело господни, и я притворяюсь печалью, сумеречной и холодной, иль лесом, бескрайним и дальним. Веду я снов каравеллы в таинственный сумрак ночи, не зная, где моя гавань и что мне судьба пророчит. Звенели слова ветровые нежнее ирисов вешних, и сердце мое защемило от этой тоски нездешней. На бурой степной тропинке в бреду бормотали черви: - Мы роем земные недра под грузом тоски вечерней. О том, как трещат цикады и маки цветут - мы знаем, и сами в укромном логе на арфе без струн играем. О, как идеал наш прост, но он не доходит до звезд! А нам бы - мел собирать, и щелкать в лесах, как птицы, и грудью кормить детей, гулять по росе в медунице! Как счастливы мотыльки и все, что луной одеты, кто вяжет колосья в снопы, а розы - в букеты. И счастлив тот, кто, живя в раю, не боится смерти, и счастлив влюбленный в даль крылато-свободный ветер. И счастлив достигший славы, не знавший жалости близких, кому улыбнулся кротко наш братец Франциск Ассизский. Жалкая участь - не понять никогда, о чем толкуют тополя у пруда. Но им дорожная пыль ответила в дымке вечерней: - Взыскала вас щедро судьба, вы знаете, что вы черви, известны вам от рожденья предметов и форм движенье. Я ж облачком за странником в лучах играю, белая, мне бы в тепле понежиться, да падаю на землю я. В ответ на жалобы эти деревья сказали устало: - А нам в лазури прозрачной парить с малолетства мечталось. Хотелось летать орлами, но мы разбиты грозою! - Завидовать нам не стоит! - раздался клекот орлиный, лазурь ухватили звезды когтями из ярких рубинов. А звезды сказали: - За нами лазурь схоронилась где-то... - А космос: - Лазурь замкнута надеждой в ларец заветный. - Ему надежда ответила из темного бездорожья: - Сердечко мое, ты бредишь! - И сердце вздохнуло: - О боже! Стоят тополя у пруда, и осень сорвала их листья. Мерцает серебряной чернью вода средь пыли дорожной и мглистой. А черви уже расползлись кто куда, им что-то, наверное, снится. Орлы укрываются в гнездах меж скал. Бормочет ветер: - Я ритм вечный! - Слышны колыбельные песни в домах, и блеет отара овечья. На влажном лике пейзажа моршин проступают сети - рубцы от задумчивых взглядов давно истлевших столетий. Пока отдыхают звезды на темно-лазурных простынях, я сердцем вижу свою мечту и тихо шепчу: - О господи! О господи, кому я молюсь? Кто ты, скажи мне, господи! Скажи, почему нет нежности ходу, и крепко надежде спится, зачем, вобрав в себя всю лазурь, глаза смежают ресницы? О, как мне хочется закричать, чтоб сльшал пейзаж осенний, оплакать свой путь и свою судьбу, как черви во мгле вечерней. Пускай вернут человеку Любовь, огромную, как лазурь тополевой рощи, лазурь сердец и лазурь ума, лазурь телесной, безмерной мощи. Пускай мне в руки отмычку дадут - я ею вскрою сейф бесконечности и встречу бесстрашно и мудро смерть, прихваченный инеем страсти и нежности. Хотя я, как дерево, расколот грозой, и крик мой беззвучен, и листьев в помине нет, на лбу моем белые розы цветут, а в чаше вино закипает карминное. НОЧНАЯ МЕЛОДИЯ Мне так страшно рядом с мертвою листвою, страшно рядом с полем, влажным и бесплодным; если я не буду разбужен тобою, у меня останешься ты в сердце холодном. Чей протяжный голос вдали раздается? О любовь моя! Ветер в окна бьется. В твоем ожерелье блеск зари таится. Зачем ты покидаешь меня в пути далеком? Ты уйдешь - и будет рыдать моя птица, зеленый виноградник не нальется соком. Чей протяжный голос вдали раздается? О любовь моя! Ветер в окна бьется. И ты не узнаешь, снежный мотылек мой, как пылали ярко любви моей звезды. Наступает утро, льется дождь потоком, и с ветвей засохших падают гнезда. Чей протяжный голос вдали раздается? О любовь моя! Ветер в окна бьется. ГНЕЗДО Что там во мне таится в такой печальный час? Кто лес мой, золотой и свежий, вырубает? Как в зыбком серебре зеркал я прочитаю то, что речной рассвет передо мной расстелет? Вяз замысла какого в моем лесу повален? В каком дожде молчанья дрожу я с той поры, как умерла любовь на берегу печали? Лишь терниям лелеять то, что во мне родилось? ИНАЯ ПЕСНЯ Сон навсегда исчез, навек развеян! В дождливый этот вечер всем сердцем я измерил трагедию осенних рыдающих деревьев. О тихую печаль предсмертного смиренья мой голос раздробился. Сон навсегда исчез, навек развеян! Навек! О боже! Снег ложится - беспредельный - на бездорожье жизни моей, и оробело, чтобы застыть и сгинуть, уходит заблужденье. Вот и вода внушает: сон навсегда исчез, навек развеян! А сон, он бесконечен? Его опора - эхо, сырой туман, а сам туман - усталость снега. Мое сердцебиенье мне говорит, что сон навек развеян. В дождливый этот вечер всем сердцем я измерил трагедию осенних рыдающих деревьев.

Федерико Гарсиа Лорка

Стихи о канте хондо

1921

БАЛЛАДИЛИЯ О ТРЕХ РЕКАХ Гвадалквивир струится в тени садов апельсинных. Твои две реки, Гранада, бегут от снегов в долины. Ах, любовь, ты исчезла навеки! В кудрях у Гвадалквивира пламенеют цветы граната. Одна - кровью, другая - слезами льются реки твои, Гранада. Ах, любовь, ты прошла, словно ветер! Проложены по Севилье для парусников дороги. По рекам твоим, Гранада, плавают только вздохи. Ах, любовь, ты исчезла навеки! Гвадалквивир... Колокольня и ветер в саду лимонном. Дауро, Хениль, часовенки мертвые над затоном. Ах, любовь. ты прошла, словно ветер! Но разве уносят реки огни болотные горя? Ах, любовь, ты исчезла навеки! Они апельсины и мирты несут в андалузское море. Ах, любовь, ты прошла, словно ветер! ПОЭМА О ЦЫГАНСКОЙ СИГИРИЙЕ ПЕЙЗАЖ Масличная равнина распахивает веер, запахивает веер. Над порослью масличной склонилось небо низко, и льются темным ливнем холодные светила. На берегу канала дрожат тростник и сумрак, а третий - серый ветер. Полным-полны маслины тоскливых птичьих криков. О, бедных пленниц стая! Играет тьма ночная их длинными хвостами. ГИТАРА Начинается плач гитары. Разбивается чаша утра. Начинается плач гитары. О, не жди от нее молчанья, не проси у нее молчанья! Неустанно гитара плачет, как вода по каналам - плачет, как ветра над снегами - плачет, не моли ее о молчанье! Так плачет закат о рассвете, так плачет стрела без цели, так песок раскаленный плачет о прохладной красе камелий. Так прощается с жизнью птица под угрозой змеиного жала. О гитара, бедная жертва пяти проворных кинжалов! КРИК Эллипс крика пронзает навылет молчание гор, и в лиловой ночи над зелеными купами рощ вспыхнет черной радугой он. А-а-а-а-ай! И упругим смычком крик ударил по туго натянутым струнам, и запела виола ветров. А-а-а-а-ай! (Люди в пещерах гасят тусклые свечи.) А-а-а-а-ай! ТИШИНА Слушай, сын, тишину - эту мертвую зыбь тишины, где идут отголоски ко дну. Тишину, где немеют сердца, где не смеют поднять лица. ПОСТУПЬ СИГИРИЙИ Бьется о смуглые плечи бабочек черная стая. Белые змеи тумана след заметают. И небо земное над млечной землею. Идет она пленницей ритма, который настичь невозможно, с тоскою в серебряном сердце, с кинжалом в серебряных ножнах. Куда ты несешь, сигирийя, агонию певчего тела? Какой ты луне завещала печаль олеандров и мела? И небо земное над млечной землею. СЛЕДОМ Смотрят дети, дети смотрят вдаль. Гаснут медленные свечи. И две девушки слепые задают луне вопросы, и уносит к звездам ветер плача тонкие спирали. Смотрят горы, горы смотрят вдаль. А ПОТОМ... Прорытые временем лабиринты - исчезли. Пустыня - осталась. Немолчное сердце - источник желаний - иссякло. Пустыня - осталась. Закатное марево и поцелуи - пропали. Пустыня - осталась. Умолкло, заглохло, остыло, иссякло, исчезло. Пустыня - осталась. ПОЭМА О СОЛЕА Суха земля, тиха земля ночей безмерных. (Ветер в оливах, ветер в долинах.) Стара земля дрожащих свечек. Земля озер подземных. Земля летящих стрел, безглазой смерти. (Вихрь в полях, ветерок в тополях.) СЕЛЕНЬЕ На темени горном, на темени голом - часовня. В жемчужные воды столетние никнут маслины. Расходятся люди в плащах, а на башне вращается флюгер. Вращается денно, вращается нощно, вращается вечно. О, где-то затерянное селенье в моей Андалузии слезной... ПЕРЕКРЕСТОК Восточный ветер. Фонарь и дождь. И прямо в сердце нож. Улица - дрожь натянутого провода, дрожь огромного овода. Со всех сторон, куда ни пойдешь, прямо в сердце - нож. АЙ! Крик оставляет в ветре тень кипариса. (Оставьте в поле меня, среди мрака - плакать.) Все погибло, одно молчанье со мною. (Оставьте в поле меня, среди мрака - плакать.) Тьму горизонта обгладывают костры. (Ведь сказал вам: оставьте, оставьте в поле меня, среди мрака - плакать.) НЕОЖИДАННОЕ Он лег бездыханным на мостовой с кинжалом в сердце. Его здесь не знает никто живой. Как мечется тусклый фонарь, мама! Как мечется тусклый фонарик над мостовой. Уже рассветало. Никто живой не вздумал прикрыть ему веки, и ветер в глаза ему бил штормовой. Да, бездыханным на мостовой. Да, с кинжалом в сердце. Да, не знает никто живой. ПЕЩЕРА Протяжны рыдания в гулкой пещере. (Свинцовое тонет в багряном.) Цыган вспоминает дороги кочевий. (Зубцы крепостей за туманом.) А звуки и веки - что вскрытые вены. (Черное тонет в багряном.) И в золоте слез расплываются стены. (И золото тонет в багряном.) ЗАРЯ Колоколам Кордовы зорька рада. В колокола звонкие бей, Гранада. Колокола слушают из тумана андалузские девушки утром рано и встречают рассветные перезвоны, запевая заветные песни-стоны. Все девчонки Испании с тонкой ножкой, что на звездочки ранние глядят в окошко и под шалями зыбкими в час прогулки освещают улыбками переулки. Ах, колоколам Кордовы зорька рада, ах, в колокола звонкие бей, Гранада! ПОЭМА О ЦЫГАНСКОЙ САЭТЕ ЛУЧНИКИ Дорогами глухими идут они в Севилью. К тебе, Гвадалквивир. Плащи за их плечами - как сломанные крылья. О мой Гвадалквивир! Из дальних стран печали идут они веками. К тебе, Гвадалквивир. И входят в лабиринты любви, стекла и камня. О мой Гвадалквивир! НОЧЬ Светляк и фонарик, свеча и лампада... Окно золотистое в сумерках сада колышет крестов силуэты. Светляк и фонарик, свеча и лампада. Созвездье севильской саэты. СЕВИЛЬЯ Севилья - башенка в зазубренной короне. Севилья ранит. Кордова хоронит. Севилья ловит медленные ритмы, и, раздробясь о каменные грани, свиваются они, как лабиринты, как лозы на костре. Севилья ранит. Ее равнина, звонкая от зноя, как тетива натянутая, стонет под вечно улетающей стрелою Гвадалквивира. Кордова хоронит. Она сметала, пьяная от далей, в узорной чаше каждого фонтана мед Диониса, горечь Дон-Хуана. Севилья ранит. Вечна эта рана. ПРОЦЕССИЯ Идут единороги. Не лес ли колдовской за поворотом? Приблизились, но каждый по дороге внезапно обернулся звездочетом. И в митрах из серебряной бумаги идут мерлины, сказочные маги, и вслед волхвам, кудесникам и грандам - Сын Человеческий с неистовым Роландом. ШЕСТВИЕ Мадонна в ожерельях, мадонна Соледад, по морю городскому ты в лодке проплыла: сама - цветок тюльпана, а свечи - вымпела. Минуя перекаты неистовых рулад, от уличных излучин и звезд из янтаря, мадонна всех печалей мадонна Соледад, в моря ты уплываешь, в далекие моря. САЭТА Спешите, спешите скорее! Христос темноликий от лилий родной Галилеи пришел за испанской гвоздикой. Спешите скорее! Испания. В матовом небе светло и пустынно. Усталые реки, сухая и звонкая глина. Христос остроскулый и смуглый идет мимо башен, обуглены пряди, и белый зрачок его страшен. Спешите, спешите за господом нашим! БАЛКОН Лола поет саэты. Тореро встали у парапета. И брадобрей оставил бритву и головою вторит ритму. Среди гераней и горицвета поет саэты та самая Лола, та непоседа, что вечно глядится в воду бассейна. РАССВЕТ Певцы саэт, вы слепы, как любовь. В ночи зеленой стрелами саэт пробит каленый ирисовый след. Уходит месяц парусом косым. Полны колчаны утренней росы. Но слепы лучники ах, слепы, как любовь! СИЛУЭТ ПЕТЕНЕРЫ КОЛОКОЛ (Припев) На желтой башне колокол звенит. На желтом ветре звон плывет в зенит. Над желтой башней тает звон. Из пыли бриз мастерит серебряные кили. ДОРОГА Едут сто конных в черном, головы опустив, по небесам, простертым в тени олив. Им ни с Севильей, ни с Кордовой встреча не суждена, да и с Гранадой, что с морем разлучена. Сонно несут их кони, словно не чуя нош, в город крестов, где песню бросает в дрожь. Семь смертоносных криков всем им пронзили грудь. По небесам упавшим лежит их путь. ШЕСТЬ СТРУН Гитара, и во сне твои слезы слышу. Рыданье души усталой, души погибшей из круглого рта твоего вылетает, гитара. Тарантул плетет проворно звезду судьбы обреченной, подстерегая вздохи и стоны, плывущие тайно в твоем водоеме черном. ТАНЕЦ В саду петенеры В ночи сада, выбеленной мелом, пляшут шесть цыганок в белом. В ночи сада... Розаны и маки в их венках из крашеной бумаги. В ночи сада... Будто пламя свечек, сумрак обжигают зубы-жемчуг. В ночи сада, за одной другая, тени всходят, неба достигая. СМЕРТЬ ПЕТЕНЕРЫ В белом домике скоро отмучится петенера, цыганка-разлучница. Кони мотают мордами. Всадники мертвые. Колеблется, догорая, свеча в ее пальцах нетвердых, юбка ее из муара дрожит на бронзовых бедрах. Кони мотают мордами. Всадники мертвые. Острые черные тени тянутся к горизонту. И рвутся гитарные струны и стонут. Кони мотают мордами. Всадники мертвые. ФАЛЬСЕТА (Погребение петенеры) Ай, петенера-цыганка! Ай-яй, петенера! И место, где ты зарыта, забыто, наверно. И девушки, у которых невинные лица, не захотели, цыганка, с тобою проститься. Шли на твое погребенье пропащие люди, люди, чей разум не судит, а любит, шли за тобой, плача, по улице тесной. Ай-яй, моя петенера, цыганская песня! DE PROFUNDIS Ища от любви защиты, спят они, сто влюбленных, сухой землей покрыты. Красны, далеки-далеки дороги Андалузии. В Корлове средь олив поставят кресты простые, чтоб не были позабыты те, что навек уснули, иша от любви защиты. --------------------------------------------------------------- Книга стихов. 1921 Стихи о канте хондо. 1921 Первые песни. 1922 Песни. 1921 - 1924 Цыганское романсеро. 1924 - 1927 Поэт в Нью-Йорке. 1929 - 1930 Плач по Игнасьо Санчесу Мехиасу. 1935 Шесть стихотворений по-галисийски. 1935 Диван Тамарита. 1936 Стихи разных лет. ---------------------------------------------------------------

Закрыть ... [X]

Читать онлайн - Тендряков Владимир. Весенние перевертыши (С) Одежда в японской культуре


Темные пятна на губах у кошек АТЛАС ПОРОД СОБАК - Страничка для наших друзей
Темные пятна на губах у кошек «451 градус по Фаренгейту» читать
Темные пятна на губах у кошек Федерико Гарсиа Лорка. Стихи
Темные пятна на губах у кошек Приметы наших предков - m
Темные пятна на губах у кошек Лор Задать вопрос врачу
Темные пятна на губах у кошек Меконгские бобтейлы
Темные пятна на губах у кошек Здесь найдется все!